Карло снял очки, стал протирать их платочкам, тоже ни слова не говоря, сосредоточившись на своих мыслях или воспоминаниях. Не стану гадать, думал ли он о родном городке Фермо, маленьком средневековом поселении в центре Италии, или вспоминал участие в демонстрациях, шумные молодежные дискуссии, арест, вечернюю работу в любимой «Уните». А возможно, в голову тоже пришли раздумья о войне, которая ему известна по рассказам дяди Джакомо, антифашиста и партизана в итальянских горах.

И Майкл, до сих пор щелкавший фотокамерой, тоже опустил плечи, перестал быть журналистом. Сидел тихий парень из Детройта, сын американского солдата, участника второй мировой войны. Наверное, ему в первый раз Приходилось слышать, что перенесли русские в глубоком тылу, то есть узнавать об этом не из книг, а от них самих, и он сидел, не шелохнувшись и не записывая, может быть уверенный, что не забудет.

— Я правильно понял: из Юхты и Тарасовки ушел на войну 41 человек и только трое вернулись?

— Один вовсе калека.

— И много домов до сих пор остаются без мужчин? И мужских рук не хватило даже для того, чтобы поставить памятник погибшим?

— Вшё так, вшё так...

— Скажите, пожалуйста,— повернулся Карло к Тамаре Ивановне,— как вы относитесь к железной дороге? Она, кажется, проходит вблизи этих мест?

Тамара Ивановна вздохнула:

— Да как... Шуму теперя не оберешься, замки на двери вешать, народу звона сколько!

— Да что ты, мать! — перебила ее молодая женщина, державшая на руках девочку лет шести.— Это

же хорошо, люди новые появятся, хоть веселее жить будем.

— А вы тут где работаете? — спросил Карло.

— А не тут, я уже на БАМе работаю. Официанткой в столовой.

— А ваша дочка когда-нибудь видела поезд? — продолжал Карло.